Н. А. Лебедева государственное издательство художественная литература - страница 6

От действительности уже не бежали в облака, а зарывались в отдельные факты, лишь бы не видеть перспективы.


ОТ СЕБЯ НЕ УЙТИ


Мы видели, что все формы кинематографии факта все же имеют какую-то субъективную конструкцию. Как бы они ни казались «объективны», они тем не менее являются выражением определенной идеологии. Впечатления всегда принимают некоторую стройность. Поэтому они приобретают последовательность и форму, которые выражают определенное личное переживание, настроение, идею или классовое сознание.

Разве не существует чистой объективности? Можем ли мы видеть вещи просто такими, как они есть?


ВЕЩЬ САМА ПО СЕБЕ


Существуют фильмы, которые не изображают ни происходящего (Begebenlieit), ни придуманного и ни лично пережитого. Существуют фильмы, которые просто показывают какую-либо вещь и не имеют при этом намерения обогатить нас новыми познавательными сведениями. Вещь кажется освобожденной от всякой связи событий, вынутой из контекста. Это просто—вещь сама по себе. И кадр, в котором она появляется, не подразумевает помимо себя ничего другого.

И вот тут тенденция переходит в свою противоположность. Чистый объект становится чистым явлением. Сухой факт становится простой видимостью. Покоящаяся в себе реальность становится оптическим впечатлением (Impression). Итак, кинематография факта, последовательно доведенная до предела, переходит в свою противоположность — в абсолютное кино.

Выясняется, что эта «вещность» тоже является абстракцией действительности, которая без своих соотношений и значении, собственно, и не является действительностью.

У нас имеются превосходные «фактические» фильмы. Например мастерски сделана фильма Бассета «Рынок на Виттенбергплатц». Мы видим здесь вещи без дальнейшего их использования: строятся лавки, ларьки, корзины наполняются фруктами, люди покупают, люди продают; здесь и цветы, и животные, и товары, и отбросы. Эти кадры ничего не означают. Они не имеют ни особого познавательного интереса, ни особой актуальности, ни определенного лирического настроения. Мы их просто смотрим. Вещи эти просто существуют. Ничего красивого, ничего интеллектуального, что нас радует я освежает, нет в таких кадрах, как, например, в кадре со старой базарной торговкой, ковыряющей в носу, или лошадью, сующей голову в шайку с водой, или с блестящими на солнце влажными виноградинами.

Это просто ощущение жизни, возбужденное созерцанием бытия в его поразительной видимости и очевидности, этот рынок — чисто оптическое переживание. Но он все же существует еще и как некая данность, происходящая в определенное время и расположенная в пространстве. Это ощущение пространственной и временной определенности дает изображаемым вещам какую-то внеизобразительную, вне кадра лежащую реальность. Они действуют на нас и как факты, о которых кадры нас просто ставят в известность.

Объективное бытие этих фактов еще не окончательно поглощено, не окончательно превращено в зрительное впечатление.

Конечно, объективно буржуазная точка зрения — показывать рынок как чисто-оптическую радость и не видеть, не показать всего, что кроется за этими кадрами.


^ НЕ ВЕЩЬ, А ТОЛЬКО ВПЕЧАТЛЕНИЕ


Та линия в кинематографе фактов, которая осуществляется Ивенсом («Дождь» и «Мост»), не отражает реальности. Эти фильмы не указывают на объект, который мы могли бы увидеть в действительности. Тут дело только в оптическом впечатлении, но отнюдь не в факте как таковом. Вещь лишается своего существа, потому что ее видимость приобретает существенное значение. Сам кадр становится пережитой действительностью. Зрительно пережитая действительность и есть абсолютное кино.

«Дождь», который показывает нам Ивенс, это не определенный дождь, там-то и тогда-то шедший. Никакие пространственные и временные представления не связывают воедино эти оптические впечатления. В кадре замечательно подслушано и схвачено зрительное впечатление от весеннего тихого дождика; на спокойной поверхности пруда появляется «гусиная кожа». Одинокая капля, стекая, ищет свою дорожку на оконном стекле. В мокром асфальте отражается жизнь города.

Тысячи зрительных впечатлений, но не вещь. И именно эти оптические впечатления имеют для нас значение. Вещь сама по себе (тот факт, что идет дождь) нас вовсе не интересует. Изображения в этих кадрах не являются фактами, а лишь определенными оптическими эффектами. Сам кадр и есть переживаемая нами действительность, и нет ничего, что стояло бы за этим, никакой конкретной предметности по ту сторону кадра. Даже в том случае, когда фигурирует определенный предмет, как, например, мост, который Ивенс показывает нам быстрым монтажом в сотнях кадров. Предмет как бы распыляется в своих изображениях.

Самая возможность показа в сотнях ракурсов, столь отличных друг от друга оптических впечатлений, отнимает у этого роттердамского моста однозначность целесообразного, конкретного предмета. Это — оптические впечатления, по которым вряд ли можно пустить поезда. Этот мост ощутим и пережит только как зрительный кадр, и у каждого кадра свое выражение, свой характер, не имеющий никакого отношения ни к назначению, ни к фактическому смыслу постройки.

Такие «абсолютные фильмы», несмотря на то, что они изображают только объекты, доказывают абсолютный субъективизм в искусстве: это форма идеологического бегства от действительности, которая во время обостренного кризиса капитализма становится все более распространенной. Впоследствии режиссер Ивенс сделал «культурфильму» в Советском союзе о героической борьбе комсомольских бригад на фронте социалистического строительства. Эта фильма имеет совсем другой характер, потому что здесь вскрывается другая идеология. Несмотря на то, что его кадры не стали оптически менее интересными, мы все время чувствуем значительность представляемой ими действительности.


^ НИЧЕГО ПРОИСХОДЯЩЕГО—НИКАКОЙ ПРИЧИННОЙ СВЯЗИ


Итак, вещь сама по себе,— это голое, в себе покоящееся бытие,— может быть без остатка поглощена кадром. В последовательности происходящего всегда содержится нечто, что остается по ту сторону кадра и никогда не может стать (даже в кино) чистой формой, чистой видимостью: это причинная связь. Каждый момент происходящего может появиться в виде оптического впечатления. Причинная связь этих впечатлений остается вне кадра, как фактор, о котором мы знаем, но которого в кадре не видим. Однако вещь сама по себе производит такое впечатление, словно она вынута из реальности времени и пространства и реальной причинности.


^ СВЕТ ВНЕШНЕГО МИРА


Я уже говорил: «Рынок на Виттебергплатц» Бассета или старые фильмы Ивенса показывают только видимость. Но видимость, которая действительно наличествует во внешнем мире, которая существует. Она не имеет характера сновидений или видений, она не похожа на картины воспоминаний. Это существующие выразительные образы, которые аппарат разыскал и зафиксировал.


^ ВНУТРЕННИЕ ФАКТЫ


Картина Вальтера Рутмана «Берлин» сделана совсем иначе. В его кадрах не появляются самостоятельно живущие образы, обладающие определенной выразительной силой, а только оптические впечатления от образов: картины образов. Контуры и очертания стираются, переходят и наплывают друг на друга, сливаются друг с другом, и этим уничтожается конкретность зрительных образов.

Трамваи и джазбанды, тележки с молоком и женские ноги, уличная давка я машины — все это вертится, как в полусне, подымаясь призрачным водоворотом как бы из подсознания. Ни один кадр не обладает особой значимостью, особой глубиной, особой тайной. Тут дело не в многочисленных отдельных кадрах и изображениях, не в многочисленных отдельных образах, а в целом, в едином оптическом впечатлении, проявляющемся в монтаже.

Аппарат как бы повернут вовнутрь и схватывает не явления внешнего мира, а их отражение в сознании. Не самую вещь, а ее снимок в психике фиксирует киноаппарат.


^ ЗЕРКАЛО ПОКАЗЫВАЕТ САМО СЕБЯ


Каждое отражение в зеркале приобретает характер зеркала. В воде могут отражаться самые разнообразные образы, горы и дома, люди и машины,— все они приобретают ту же субстанцию, которой обладает и вода. В конечном итоге в таких отражениях всегда представлена вода.

И все, что отражается в психике, тоже имеет субстанцию, характер психики. Не вещи и не образы появляются в таких кадрах.

Как видим, из самостоятельных образов получаются опять отображения, которые подразумевают вне кадра лежащий объект. И кадр снова возвращает нас к факту, только не к факту внешнего мира, но мира внутреннего, мира психики.

Рутманская фильма о Берлине вряд ли может служить путеводителем впервые прибывшему в Берлин путешественнику. Скорее — уезжающему, как картина его воспоминаний, которая содержит последний результат его настроений и впечатлений—характер города. Но характер этот не проявляется в виде образа. Он лежит по ту сторону кадра. Он проявляется лишь в ассоциативном ритме монтажа.


^ АБСОЛЮТНОЕ КИНО КАК СРЕДСТВО


В картине «Улица» Карл Груне уже создал в свое время оптические впечатления большого города. Это были картины тоскующей души. В японской фильме «Тени Иошивары» человек, только что лишившийся зрения, еще ощущает видения праздничной суеты. Картины, лишенные точных и четких очертаний, текут из его глаз, как кровь.

Обычно так же изображались и сны. Этот прием абсолютного кино нередко применялся и в отдельных частях игровых фильм. Психология человека вскрывалась не только путем мимики и жестов, но наряду с этим и через непосредственное отображение его внутренних представлений. И Пабст в «Тайнах одной души», и Эрмлер в «Обломке империи» иногда применяют абсолютное кино как средство для внутренней характеристики.


^ НЕ ПСИХИКА В ВЕЩАХ, А ВЕЩИ В ПСИХИКЕ


Абсолютное кино претендует на самостоятельный вид искусства. Нужно показать не психику в окружающем мире, а окружающий мир в психике; не психику, как она проявляется в жесте, в слове, в поступке, то есть как бы в несовершенном переводе, а показать вещи, как они проявляются в психике. Абсолютное кино не довольствуется и психикой, выявленной в мимике лица.

Творческая сила кадра в кино дошла До того, что она может вплотную подойти к фактам психического и духовного мира, точно так же, как кинематография факта к предметному миру. И как кинематографии факта не нужна построенная фабула, так же не нужна она и абсолютному кино.

Все психическое и все интеллектуальное в человеке проявляется в его поступках и действиях. И дело не в психологии происходящего, а в том, что происходит в психике.

И «Берлин» Ругмана, и «Монмартр» Кавальканти, и прекрасные зыбкие пейзажи Мак Рея или Ренуара сняты так, будто это воспоминания, которые видишь с закрытыми глазами.

Ни реальность, ни пространство, ни время, ни причинности как бы не существуют для этих декадентских буржуазных художников. Абсолютное психическое представление знает только законы ассоциации. Они появляются в абсолютном кино.

Это сознательное отстранение причинности лежало также в основе экспрессионизма. Это идеологическое выражение эпохи капиталистического кризиса после войны. Оно выросло из мятежного настроения «взбесившегося мелкого буржуа», который полагал, что восстает против внешнего принуждения тем, что закрывает глаза на закон причинности.

Ганс Рихтер попытался такие события, как инфляция, облечь подобным приемом в форму чистого видения, оптического впечатления. Это должно было походить на сон: кучи кредитных билетов, пустые прилавки, голодные лица, дикие взгляды, биржевая сутолока, попойки, льющееся шампанское, самоубийства, курс на бирже, деньги, деньги, деньги... Без плавно протекающих событий, без доигранных до конца сцен. Это не рассказ, а показ внутренних образов — впечатлений и ассоциаций, иначе говоря — абсолютное кино.

Тяжелый экономический и социальный кризис, решающий момент мировой истории... А для художника экспрессиониста — формальная декоративная игрушка.

Кадры этих фильм, тем не менее, обладают тематической связью. Берлин существует, и инфляция тоже существовала в действительности. В этих фильмах полностью отсутствуют лишь причинная непрерывность действительности и логический ряд явлений. Кадры соединены между собой не логически, а психологически.


^ ЛОГИКА ЛИШЬ СРЕДСТВО, ПСИХОЛОГИЯ—ЦЕЛЬ


Логика лишь средство для того, чтобы сделать изображение понятным. Сама логика—не тема, которую нужно изобразить. В искусстве нас интересует только ее результат, а не рациональная закономерность ее функция, которая является для нас безличной и механической.

Логика подобна лесам, которые служат определенной цели, но не являются самоцелью. Напротив, при психологическом изображении изображается и сама психология. (Этот преувеличенный и механический разрыв между логикой и психологией, между рациональным и иррациональным я делаю только для того, чтобы уточнить тенденцию стиля.) Темой изложения является не столько «что», сколько «как». Причем, если в психологическом, ассоциативном монтаже вполне отчетливо появляются отражения определенных фактов или определенных событий, то одновременно изображается и психический процесс ассоциации как внутренний факт, как равноценное внутреннее событие. Его закономерность становится темой, интересующей нас потому, что она имеет индивидуальный характер, и хотя и подчиняется определенным законам, но отнюдь не кодексу общепринятых правил. И потому этот процесс может быть изображен только в искусстве и с большим успехом в кино, так как слово теснее связано с понятием. Зрительный образ, напротив, — это чистое, не рациональное представление. Поэтому надписи и тексты в таких фильмах немыслимы, или же они должны быть «бессмысленны» и действовать чисто эмоционально.


^ СЮРРЕАЛИСТИЧЕСКИЕ ФИЛЬМЫ


Содержание фильм «Берлин» и «Инфляция» как бы поровну делится между самой темой и психическим процессом, в котором она проявляется. Эти две линии еще равнозначны. Но в сюрреалистических фильмах французского авангарда центр тяжести смещается. Психический процесс становится единственной темой. В них показаны невнешние обстоятельства, а внутреннее состояние, которое заключается в известных зрительных галлюцинациях. Эти картины не являются изображением явлений. Это явления как таковые.

Плач — выражение боли, а не сама боль. И поток картин внутренних представлений не есть выражение, а субстанция психики. Мы не видим в картинах событий. Событие как раз и заключается именно в том, что мы эти картины видим.


^ ЧТО ВАМ ПО ЭТОМУ ПОВОДУ ПРИХОДИТ В ГОЛОВУ?


Что изображено в фильме Эпштейна «Падение дома Ушер»? Подразумевается баллада Эдгара По. Но сюжет этой баллады до нас не доходит. Под сводами, лишенными очертаний, по неопределенным лестницам, через бесконечные двери блуждают, как лунатики, трагические тени. Это похоже на «эссенцию» баллады. На эссенцию, состоящую из кадров.

В этих кадрах выявляется не происходящее, а реакция психики.

У Мак Рея есть фильма под названием «Морская звезда». В ней ничего не происходит, в ней нет даже ссылки ни на что происходящее. Вещь, образ, понятие «Морской звезды» открыли ассоциативному процессу внутренние шлюзы — и вот перед нами проплывают зыбкие ландшафты в угаре тоски, эротические видения какой-то болезненной неопределенности и странный калейдоскоп еле уловимых образов, возникающих в какой-то иррациональной необходимости.

Тема не стала содержанием, она — только первый толчок для этого образного ряда. Так, во время психоанализа врач спрашивает больного: «Что вам по этому поводу приходит в голову?» Вот «по этому поводу» и является содержанием фильмы. В принадлежности к этому «поводу» и заключается внутренняя связь кадров. Не объективно-конструктивная, а субъективная, органически-функциональная связь дает фильме форму. Сюрреализм — это предельная художественная форма субъективизма. Буржуазный художник, не желающий видеть действительности, прячет голову в свою «внутреннюю жизнь», как страус под крыло.


«АНДАЛУЗСКАЯ СОБАКА» («UN CHlEN ANDALOU»)


В первом, совершенно реалистическом кадре фильмы «Андалузская собака», молодой человек точит бритву. Это мотив, пускающий в ход ассоциативный процесс. И вот то, что приходит в голову этому молодому человеку во время точки бритвы, то, что приходит в голову режиссеру Луи Бюнуель и что выведено в этой замечательной фильме, я и хочу рассказать. Я хочу это сделать для того, чтобы доказать всю «нерассказуемость» таких подсознательных картин.

Окно балкона. Вечернее небо. Полнолуние. Узкое облако, как лезвие, прорезывает лунный диск. Молодой человек созерцает луну - и облако. Потом смотрит на лезвие своей бритвы. На месте луны появляется глаз, такой же круглый и большой, как луна. Лезвие бритвы приставлено к глазу. Оно режет глазное яблоко. Глаз вытекает. Как большая слеза, стекает он медленно по женской щеке. Человек в странной одежде едет на велосипеде по пустой улице. У него на груди висит коробочка. Он падает с велосипеда. Лежит неподвижно. Женщина в окне. Она видит лежащего внизу мужчину. Поворачивается лицом к комнате. Видит на кровати одежду этого мужчины. Она подходит ближе. Одежда переходит наплывом в фигуру мужчины. Он смотрит на нее. Внизу, на улице кто-то открывает коробочку, в ней отрубленная рука. Люди окружают и смотрят на нее странно, таинственно. Полицейский хочет положить руку обратно в коробочку, рука не дается. Мужчина и женщина смотрят из окна на лежащую на мостовой руку. Затем любовная борьба этих двух людей, гонка по комнатам. Женщина прищемила в дверях руку мужчины. Крупно—рука мужчины, словно отрубленная, хочет ее схватить. Кровавая рана на руке. Рой муравьев выползает из открытой раны. Женщина отступила, но дверь все-таки не открывается. Рука дергается, пальцы судорожно хватают воздух. На улице стечение народа. Отрубленная рука лежит на асфальте. Девушка уставилась на руку. Полицейский кладет руку в коробочку, дает ее девушке. Девушка с коробочкой в руках неподвижно и пристально смотрит вдоль улицы. Едет автомобиль. Она под колесами. Мужчина опять лежит на кровати. Входит другой мужчина, двойник первого. Теперь коробочка у того, кто лежит на кровати. Другой вырывает ее у него из рук. Коробочка опять летит на улицу. С отрубленной рукой ничего нельзя поделать. У мужчин странные жесты. У одного в руках вдруг появляется теннисная ракетка, которая превращается а револьвер. Он убивает другого. Парк. Скрытые, таинственные фигуры. Выстрелы. Смех. Комната. Открывается дверь, и входят два иезуита: они тянут за собой на канатах рояль. Медленно, серьезно, невозмутимо, не подымая глаз, тянутся они через комнату. К роялю привязан труп лошади, за ним волочится труп осла. Медленно тянут они все это через комнату и исчезают. Мужчина поворачивается к женщине с таким лицом, словно он только что все понял...

Буржуазное искусство послевоенного кризиса!


^ СЕГМЕНТЫ ПСИХИКИ


Все это не имеет никакого смысла. В этом усматривают значения, которые тоже невозможно понять, их можно - только ощутить.

Бегство от придуманной литературной фабулы и здесь приводит к необработанному сырью психики: к подсознанию. Разумеется, такой ассоциативный ряд не дает никакого сюжета. Но он не является и изображением психики, как это представляют себе буржуазные художники и буржуазные психологи. Ибо изолированный психический процесс, даже при условии абсолютно точной передачи, не бывает таким однозначно-индивидуальным, чтобы дать отчетливую картину данного характера. Человек ведь состоит не только из подсознательного. И отрезок его психической ткани дает о нем так же мало представления, как сегмент его кожи под микроскопом дает мало представления о его внешности.

Кроме того, тут должны были бы присоединиться ассоциативные соотношения красок, звуков и запахов. Ибо эти внутренние представления не только оптического характера.

Если бы ассоциативное кино применялось в фильмах, желающих создать образ всего человека, то оно могло бы достигнуть глубины, которая литературе недоступна.


^ ИНЪЕКЦИЯ ЧЕРЕЗ ГЛАЗ


Такие абсолютные фильмы часто занимаются не изображением психики, а «изготовлением» ее. Первое имеет в виду картину некоей психики, которую мы видим и с которой должны ознакомиться. Второе имеет в виду психическое действие, которое должно возникнуть в нас самих.

Доктор Закс обратил внимание на отчетливое подсознательное символическое действие в одной из фильм Любича.

Эротически возбужденная женщина, разговаривая с мужчиной, бессознательно расстегивает ему жилет и вытаскивает галстук. Все это чрезвычайно пластично снято. Но Любич хотел этим символическим действием обрисовать эротическое возбуждение одного из своих персонажей. Когда подобные символические кадры имеют место в абсолютной фильме, то они служат не для того, чтобы изобразит!» эмоцию, а вызвать ее непосредственно у зрителя.

В сущности, это способ внушения. В таких фильмах нет никакого намерения создать определенный собственный образ. Они делают лишь зрителю как бы инъекцию через глаз. Искусство ли еще это? Ответ на этот вопрос не подвинул бы нас ни на шаг в понимании этого дела.


^ ОБЪЕКТИВАЦИЯ ВНУТРЕННИХ ПРЕДСТАВЛЕНИЙ


Пожалуй, можно сказать, что ассоциативные представления картины внушения поставлены и сделаны в павильоне, следовательно это точно такой же вымысел, как любая литературная фабула. Нет, не точно такой же.

Литературная фабула разыгрывается в павильоне, как реальность, и только через ракурс и оптику аппарата становится картиной. То, что поставлено и сыграно в ателье, должно изображать предметно-конкретную ситуацию. Съемка же делает эту ситуацию зрительным впечатлением.

Мотивы же сюрреалистического кино, наоборот, не являются объективными реальностями. Они уже в качестве мотивов самих объектов являются картинами нашей фантазии, нашего внутреннего мира. Следовательно, это не отражения чего-то, а представления, являющиеся первичной реальностью. Они уже в павильоне перед аппаратом построены как картины, воспроизводящие наши внутренние представления. Все это в целом — объективация внутренних представлений.


^ МЕТАФОРЫ И СРАВНЕНИЯ


Иногда они бывают похожи на метафоры, сравнения-символы поэтов. (Иначе говоря, это не поучительные параллели, не логические аллегории, идеограммы, Какие подчас попадаются у некоторых доктринерских советских режиссеров.)

Макферзон, издатель «Close up» рассказывает, например, об одной фильме Роберта Герринга: «Пирамида из картона и облезлый игрушечный верблюд в отставке дают сатирически окрашенное представление о Сахаре. Наполовину набитое чучело верблюда в диковинном углу за ширмой дает впечатление подлинной патетики».

Это наполовину набитое чучело верблюда появляется в качестве мотива: отнюдь не как предмет, а как готовая картина наших видений, уточненная и удержанная на пленке.


^ ОПТИЧЕСКАЯ ТЕХНИКА АППАРАТА


Аппарат обладает многими чисто оптически-техническими средствами, для того чтобы превратить конкретную предметность мотива в субъективное представление.

Наплыв, рапид, замедленная съемка, вуаль, искажающий объектив, трюковая съемка и т. д., — все эти трюковые кадры показывают вам не только предмет, но и превращения его образа в нашем сознании. Это дает возможность показать не только то, что происходит с предметом, но и то, что одновременно происходит в нас.

В этих превращениях вскрывается наша психическая аппаратура. Если бы можно было, например, применять наплыв, искажение, впечатывание, без того, чтобы производить эту операцию над определенным предметом, если бы можно было пустить технику как бы вхолостую, тогда эта «техника в себе» изобразила бы функциональные методы нашей психики.


^ ЗНАЧЕНИЕ ТРЮКА


Но один и тот же технический трюк может иметь самые различные значения. Человек, например, наплывом переходит в дерево. Это может быть сценой из киносказки: тогда это чудо. Это может быть простой переменой места действия в совершенно натуралистической фильме: тогда это мысленная связь между двумя объектами. Это может быть ассоциацией двух представлений в сюрреалистической фильме: тогда это иррациональный подсознательный процесс. Но это может быть и чисто формальной игрой в оптическом гротеске.

В сказке превращение показывает какое-то происшествие, вполне конкретное и реальное, но только неестественное. В подсознательном ассоциативном превращении, напротив, происходит вполне естественное явление, но лишенное конкретной предметности. В натуралистической фильме (третий случай) превращение одного предмета в другой влечет за собой появление логического соотношения нового смысла. В гротеске (четвертый случай) такое превращение дано как бессмысленное.

Каждый оптический трюк может иметь все четыре
7272530796790703.html
7272637586780128.html
7272787743872437.html
7272824329205086.html
7272944437139845.html